Из дневника Льва Толстого

31 октября. Сегодня мне сообщили, что пришёл с визитом некто Достоевский. Я спросил, чего он хочет. Человек прочитал по бумажке: «Трикотрит». Добавил, что у пришельца в руках большой мешок. Я сразу понял, что эта фраза из Шекспира. Только этот писака выдумывает слова, которых нет в английском языке. Я-то этот язык превзошёл, когда переводил Тристрама Шенди. А этот актёришка и писать-то не умел, как установили британские учёные. Он диктовал свои пиески писарям, а те издевались над ним, добавляя всякую ерунду. Я велел передать, что ушёл пахать, а сам взял косу под мышку и пошёл косить траву на луг. Я был в высшей степени фраппирован. Является какой-то полячишко, отрывает от дела. Да он, может быть, и вовсе еврей. Какая-то фамилия подозрительная. Будь он русский, его звали бы Достоёвский. Буква ё истинный шиболет настоящей русскости, извините мой иврит. Ходят тут всякие! Я ВПЗР, Рюрикович по происхождению, а они все кто такие? Чего доброго, ещё заявится Чехов, потом Куприн, а там, глядишь, какой-нибудь Бунин, извините за выражение. Мне нужно писать Евангелие о любви ко всем людям, некогда отрываться на всяких проходимцев.

Электронразвёрстка

(из цикла «Донские рассказы»)

Раскулачивать мироедов пошли с самого раннего утра. В группу раскулачивания вошли председатель сельсовета Наноедов Макар, середняк Килодиодов Ефрем и представитель комбеда Микрочипов Ивашка. Первым решили растрясти Дивидидова Иллариона. Войдя в кулачий курень, Ивашка потянулся было по привычке перекреститься на божницу, но под строгим взглядом председателя смущённо опустил свернутую в щепоть руку. Наноедов сел за стол, отодвинув в сторону сложенные кучей микросхемы. Достал из перемётной сумы ноутбук и приготовился записывать изымаемое у мироеда добро. Ивашка и Ефрем принялись перетрясать содержимое сундуков, кучкующихся вдоль стен куреня.

От дела Макара отвлёк девичий визг. Недовольно председатель поднял голову и строго посмотрел по направлению визга. Ивашка забрался под юбку дочки кулака и с наслаждением там шарил. Наноедов с раздражением осадил Ивашку:

— Мы зараз пришли кулака трясти, а не девок лапать! Не отвлекайся, малой!

— Дык, Макар Карпыч, эта хитрющая девка десяток планшетов себе под юбку запрятала!

— Ну, что спрятала, чёрт с ней, а новых прятать не давай.

Ефрем с Ивашкой замучились грузить на сани мешки с айпадами, айфонами, планшетами и ноутбуками.

Старый Илларион, забыв казацкую честь, ползал в ногах председателя, униженно умоляя его:

— Отец родной, ноне совсем ты меня обезэлектронил! Всё забрал, нажитое непосильным трудом. Хоть что-нибудь оставь на развод.

— Не хнычь, кулацкая твоя душа. Я тебе нетбук оставил, мало тебе?

— На хрен мне тот нетбук сдался! Он одноядерный, памяти мало, видеокарта древняя, как дед Щукарь, да и дивидипривода нет.

— Ноне новая власть, мироед! Всю электронику забираем для бедняков. Хватит сидеть на нашей шее и перекачивать наши файлы. Мы наш, мы новый мир построим! В нём нет места кулакам-мироедам.

Под бабский плач и причитания груженные электронными приборами сани отправились от Илларионова дома.

Сомов и Цветаев

Сомов и Цветаев

Сомов издаёт азбуки и катехизисы, но редко грамматики, ибо русская грамматика столь трудна и запутанна! Он полагает, что, если дворяне без неё обходятся, то было бы неприлично со стороны крестьян её требовать.

Карта мира, изданная г-ном Сомовым, представляет собой замечательное изделие, достойное быть выставленным в музеях. По мнению неизвестного автора, мир плоский и покоится на спине кита. Мир окружён голубым пространством, обозначенным как «Великий океан». В центре мира расположена Россия, обозначенная на карте как «Православная страна». Символ Москвы церковь. Франция имеет вид квадрата и обозначена надписью «Страна, богатая винами».  Остальные страны имеют произвольные очертания.

Главным продуктом для Сомова остаются романы. Чтение литературы сего жанра распространено даже среди слуг и дворников. Поскольку оригинальных романов не производится, выполняется много переводов. На втором месте по популярности истории про разбойников, на третьем — назидательные истории про девушек, которым удалось избежать соблазнения со стороны злодеев. Основным местом сбыта остаётся нижегородская ярмарка. Сомов продаёт книги не по отдельным экземплярам и не на вес, а аршинами, расположив книги по темам.

Сомов не испытывает недостатка в авторах, но предпочитает переводчиков, ибо берет для перевода такие труды, которые прошли испытание читателями и получили их одобрение. Среди переводчиков его любимый — это г-н Цветаев. В трезвом виде это приятнейший во всех отношениях человек, но трезвым он бывает только раз в неделю. Достав денег, он пьёт до тех пор, пока они не кончатся. Но, пропив всё, он неизменно возвращается к Сомову, который во избежание бегства Цветаева запирает его под замок, отняв и сапоги. На стол перед Цветаевым хозяин кладёт стопку бумаги и штоф водки. В деле выпивки мало кто во всех россиях может сравняться с Цветаевым. Разве что в Польше можно найти ему ровню.

Для перевода Цветаеву не нужен словарь: он сам себе живой словарь. Цветаева никогда не смущает трудное место оригинала. Он пробирается через горы и долины текста как локомотив, напролом. Когда его спрашивают, как он научился французскому, он отвечает: «естественным путём, то есть я самоучка». Это представляет загадку для незнакомых со способностью русских к усвоению языков. Русский человек подражатель, как в области языков, так и ремёсел [курсив мой]. Однако г-н Цветаев не умеет говорить по-французски — он только понимает письменный текст.

Когда он стал переводить первую страницу в жизни, то она далась ему с большим трудом. Но после её преодоления каждая следующая давалась всё легче и легче. К сотой странице он пришёл уже готовым переводчиком. Основное упражнение, которое он практиковал для изучения языка, состояло в том, что он запоминал надписи на всех французских вывесках над московскими лавками и повторял их мысленно. Благодаря врождённым способностям он подбирал соответствия на родном языке. Но он никогда не слышал французской речи, поэтому произношение так и осталось для него загадкой.

Овладев французским, он решил попытаться изучить также и немецкий. В этом ему повезло больше, так как он нашёл немецкого ремесленника, с которым он подружился и которому преподавал русский в обмен на немецкий. Они занимались на открытом воздухе, проставив  перед собой пару бутылок, так как, по его мнению, истина на дне бутылки. 

Став трехъязычным (включая родной русский), Цветаев потребовал прибавки. Прежде он довольствовался двугривенным, затем добился полтинника, но в конце концов стал требовать платы в сумме серебряного рубля за двухдневный труд, в результате коего он выкладывал на стол Сомову готовый перевод книги. По мере того, как французские идеи входили к Цветаеву в голову, он стал оказывать предпочтение французским напиткам. Он заявил, что всё, что производится под русским небом, не в состоянии ублажить его нёбо. Сомов долго сопротивлялся такому поруганию патриотизма, но наконец сдался и заменил ерофеич коньяком.

Цветаев был маленьким человечком, а супруга его была на голову выше его. Она постоянно его била. Верховенство над мужем обычное дело в России. Она била его за то, что пришёл домой пьяным, за то, что долго отсутствовал, за то, что в доме не было денег. Очень часто била безо всякой причины, так сказать, впрок. Видя, что сила на её стороне, он пытался защищаться обманом, но тщетно: она легко его разоблачала.

Из дневника Льва Толстого

Из дневника Льва Толстого

31 октября. Сегодня мне сообщили, что пришёл с визитом некто Достоевский. Я спросил, чего он хочет. Человек прочитал по бумажке: «Трикотрит». Добавил, что у пришельца в руках большой мешок. Я сразу понял, что эта фраза из Шекспира. Только этот писака выдумывает слова, которых нет в английском языке. Я-то этот язык превзошёл, когда переводил Тристрама Шенди. А этот актёришка и писать-то не умел, как установили британские учёные. Он диктовал свои пиески писарям, а те издевались над ним, добавляя всякую ерунду. Я велел передать, что ушёл пахать, а сам взял косу под мышку и пошёл косить траву на луг. Я был в высшей степени фраппирован. Является какой-то полячишко, отрывает от дела. Да он, может быть, и вовсе еврей. Какая-то фамилия подозрительная. Будь он русский, его звали бы Достоёвский. Буква ё истинный шиболет настоящей русскости, извините мой иврит. Ходят тут всякие! Я ВПЗР, Рюрикович по происхождению, а они все кто такие? Чего доброго, ещё заявится Чехов, потом Куприн, а там, глядишь, какой-нибудь Бунин, извините за выражение. Мне нужно писать Евангелие о любви ко всем людям, некогда отрываться на всяких проходимцев.

Диалоги

Диалоги

Что вы думаете о современной русской поэзии?

Бродский:

Это очень обширная тема. Если вкратце, то Евтушенко негодяй и рас3,14здяй.

Евтушенко:

Я уже много об этом говорил, но если в двух словах, то надо сказать, что Бродский сволочь и 3,1416926дарас.

Донос на Чаадаева

356
«Самая первая статья представляемаго у сего журнала под названием «Телескопъ» содержит в себе такие изречения, которыя одно только безумство себе позволить может. Читая оныя, я сначала не доверял своим глазам. Многочисленный наш народ в мире в течение веков существовавший, препрославленный, к коему, по уверению автора статьи, он сам принадлежит, поруган им, унижен до невероятности. Если вашему преосвященству угодно будет прочитать хоть половину сей богомерзкой статьи, то смотреть изволите, что нет строки, которая не была бы ужаснейшею клеветою на Россию, нет слова, кое бы не было жесточайшим оскорблением нашей народной чести. Меня утешала еще мысль, что сие, так называемое, философское письмо, писанное по французски, вероятно, составлено каким-нибудь иноверцем, иностранцем, который назвался русским, чтобы удобнее нас поносить. Увы! К глубочайшему прискорбию, узнал я, что сей изверг, неистощимый хулитель, наш, родился в России от православных родителей, и что имя его (впрочем, мало доселе известное) есть Чаадаев. Среди ужасов французской революции, когда попираемо было величие Бога и царей, подобнаго не было видано. Никогда, нигде!, ни в какой стране, никто толикой дерзости себе не позволилъ.
¬«Но безумной злобе сего несчастнаго против России есть тайная причина, коей, впрочем, он скрывать не старается: отступничество от веры отцов своих и переход в латинское исповедание. Вот новое доказательство того, что неоднократно позволял я себе говорить и писать: безопасность, целость, благосостояние и величие России неразрывно связаны с Восточною верою, более осьми веков ею исповедоуемою. Сею верою просветилась она в дни своего младенчества, ею была защищена и утешаема во дни уничижения и страданий, ею спасена от татарскаго варварства и с нею вместе возстала во дни торжества над безчисленными врагами, ее окружавшими. Стоит только принять ее, чтобы соделаться совершенно русским, стоит только покинуть ее, чтобы почувствовать не только охлаждение, омерзение к России, но даже остервенение против нея, подобно сему злосчастному, слепотствующему, неистовому ея гонителю. Разъединению съ западной церковью приписывает он совершенный недостаток наш в умственных способностяхъ, в понятиях о чести, о добродетели; отказывает нам во всех, ставить насъ ниже дикарей Америки, говорить, что мы никогда не были христианами, и в изступленнии своем, наконець, нападает даже на самую нашу наружность, в коей видит безцветность и немоту. ¬«И все сии хулы на отечество и веру изрыгаются явно,— и где же? В Москве, в первопрестольном граде нашем, в древней столице православных государей совершается сие преступление! И есть издатель, который не довольствуется поместить статью сию в журнал, но превозносить ее похвалами, как глубокомысленнейшее произнедение высокого ума, и он грозить еще другими подобными письмами! И есть цензура, которая все это пропускает! Кто знает, — будут и люди, которые с участием и одобрением будут читать оное. О, Боже! до чего мы дожили!
¬«Сама святая и соборная апостольская церковь вопиет к вам о защите: при ея священном гласе моления мои ничто! Вам, вам предстоит обязанность объяснить Правительству пагубный последствия, которыя проистекают от дальнейшей снисходительности, и указать на средства к обузданию толиких дерзостей.
¬«Может быть кто-нибудь и предупредить меня: дай Всевышний, чтобы прежде моего тысячи голосов воззвали к вашему преосвященству о скорой помощи !

Мелочи из запаса моей жизни

Мелочи из запаса моей жизни
М. А. Дмитриева.
издание Русскаго Архива
Москва
1869

27
Впрочем, в домашней жизни, встарину, жили мирно и без всякаго безпокойства; это продолжалось до самаго межевания. Но с этой поры (хотя все благоразумные люди признавали пользу межевания) деревенское спокойствие возмутилось. Споры о земле произвели ссоры между соседями; наплыв землемеров и других чиновников, людей голых голодных, усилил вообще взятки, всегдашнюю болезнь России; новые тяжбы подали и судам новый случай к лихоимству. Суды и чиновники сделались нужны и страшны; корыстное чувство, не имевшее прежде случая к придирке, пробудилось; все были в беспокойстве, начались раздоры, и вражда переходила к детям и внучатам. Ссоры бывали и прежде, но не надолго, без последствий и кончались полюбовно между собою. Какой-нибудь помещик запашет у другаго землю, а тот в отмщение наедет с собаками, и затопчет, или потравит лошадьми его хлеб. — Иногда выезжали один на другаго и с целой толпой дворовых людей верхами; доходило и до общей драки, но редко до суда. Мирились на первой попойке. С новым устройством земской политики по открытии губерний, нельзя уже было управиться силою. Начались и по этим личным обидам помещиков тяжбы нескончаемыя и постоянный корм судьям. — Так худое приносить с собою и доброе; а в добром бывает и худое. Вообще же добром можно называть то, что согласно с требованием времени и с тою степенью, на которой стоит человеческое общество.
45
С Херасковым было странное происшествие в его детстве. Мамушка посадила его на окно и ушла из комнаты; это было летом. Мимо дома проходила толпа Цыган, которые схватили его и унесли с собою. К счастью, вспомнили об этой толпе, догадались, догнали их и отняли ребенка. Мы не имели бы Россиады и Владимера; а Херасковъ пел бы во всю жизнь не героев нашей истории, а цыганския песни.
71
История нашей прозы, иди литературы нашей вообще, имеет тоже свои резкия разделения. Период первый — от Ломоносова и Сумарокова до Новикова: тяжелый слог и слабые попытки составляют его характер, почти безплодный и неуклюжий. От Новикова до Карамзина: предприимчивость, движение в литературе; появляются дельныя книги, памятники истории, умножаются переводы; но слог остается тяжелым, неловким, отчасти неправильным. — Третий период от Карамзина — и до кого же? — до журнала: Телеграф, родоначальника нынешних толстых журналов, — эпоха, от которой начался упадок слога, началось искажение Карамзинскаго языка, окрепшаго в его истории; а вместо Новиковской благородной предприимчивости наступила предприимчивость торговая и поддельная универсальность. Полевой воображал, что он пошел вперед; а он пошел от Карамзина, только в сторону.
72
«Еще сказал Карамзин. что Катерина любила, чтобы «с ней «говорили вольно»; но они разумели под этим: «говорить истину. А другие принимают это слово — в смысле: говорить «Фамильярно».

Из вновь найденных черновиков к «Тихому Дону».

Из вновь найденных черновиков к «Тихому Дону».
В журнале Osteuropa (2005, #11, S. 211) опубликован текст рукописи, попавшей в руки немецких учёных от вдовы солдата, воевавшего в районе станицы Вёшенской. Эксперты-шолоховеды установили, что почерк принадлежит Шолохову. Ниже этот текст приводится с сохранением орфографии и пунктуации автора.

«Прозеленью размутюжились левады. Возмутнела расхрюстанная поветка. Сухменный шлык урубисто сизел. Муругий будыль подсиживал латоху. Люшня косогона раскрылялась. Вешняя ростепель трельчатым звоном размашисто коналась, а имурка турсучила теклину по буеракам. Разнолистый яровик из косухи заговил хвитинку. Можара плямкала кураготом. Пригрубистые полипоны хвасрали рахунку за ухналями из-под зёмки отменитыми катухами. Мирошники всклячивали поджожку. Зеворотые громышки ошелевали грядушку. Поросль пустостволового купыря раскрылисто стебалась и взъерепенивалась в забурунье. Бухолень чумбура изрытно кварял в улешах и вскагакивался в карше.
— Ты, чадунюшка, за белых аль за красных? — взрыкнулся трещатым хрустем урядник Колыхалов. — Семаком не отбрехаешься. И паралик трензелями зараскрыляет!
— Не бузуй, тремаха! — заковынисто вспрял Мишутка.
***
Вот так устанавливали советскую власть на Дону, чтобы в мире больше никогда не было кулаков и батраков.»

Это ещё один аргумент в пользу теории, защищающей Шолохова как автора «Тихого Дона».